Путешествие домой (Воспоминания Ольги Ерохиной о начале "Вера и Свет" на праздник 20-летия движения в России)

Ольга Ерохина Ольга Ерохина 

Путешествие домой

В последний вечер праздника (20-летия "Вера и Свет") расставляем версты, шагами измеряя расстояние между ними. На каждой версте обозначен год: 1990, 1991 – и на последней: 2010.

Строго говоря, нам уже 21. Потому что общины «Веры и света» появились в Москве в 1989 году.

Начало

Этому предшествовало следующее. Однажды молодого преподавателя философии и богословия университета в Торонто его наставник, отец Тома Филипп, пригласил посетить вместе с ним приют для умственно отсталых людей, который он опекал. Так Жан Ванье впервые вошел в мир отверженных, скрытый от «нормального» мира стеной отчуждения. Он увидел гетто, где проводили целую жизнь люди, которых общество сочло за лучшее убрать с глаз долой, чтобы «странные люди» не омрачали своим видом и поведением нормальный пейзаж.

Он вдруг ощутил, что если повернуться и уйти из этого мира страдания – это значит повернуться спиной к правде, и тогда все лучшие слова, которые он говорит студентам, окажутся ничего не стоящими.

Жан поступил иначе. Он уехал из Торонто. Взял двух умственно отсталых людей из того самого приюта и стал жить с ними в деревне Тролли, недалеко от Компьеня. Так началась община «L’Arche» – «Ковчег».

Это было в 1964 году. Вскоре обнаружилось, что у Жана есть единомышленники. По всему миру стали возникать маленькие общины, где люди с умственной отсталостью жили вместе с обычными людьми. Жан и сейчас живет в том самом доме. Он написал много прекрасных книг о сломленности этого мира, о том, что каждый человек дорог и уникален, о том, что в общине мы учимся друг у друга и друг друга одариваем. Некоторые из его книжек у нас перевели, последняя носит название «Каждый человек – священная история».

А «Вера и свет» началась вот как. К Жану пришла поговорить мама двух умственно отсталых сыновей. Она поделилась с ним своей болью – когда она с сыновьями была в паломничестве в Лурде, их там приняли очень отчужденно, в гостинице намекнули, что лучше ее детям не выходить в общую трапезную и вообще дали понять, что такое святое место не для таких людей.

Что сделал Жан? Вместе с Мари-Элен Матье он подготовил паломничество в Лурд, в котором участвовало 12 тысяч человек, из которых четыре тысячи были люди с умственной отсталостью, четыре тысячи – члены их семей и четыре тысячи друзей. Была весна 1971 года. Жители городка боялись, что паломники попадают в реку, и на мосту через каждые 5 метров стояли полицейские. А это оказалось прекрасное событие, когда город увидел красоту умственно отсталого человека, его способность по-настоящему глубоко присутствовать в месте молитвы и созерцания.

Люди, которые готовились к паломничеству, сдружились за это время и не захотели расставаться. Вот так и родилось движение «Foi et Lumiere» («Вера и свет») – движение, ставшее международным, – где узы дружбы связывают семьи с умственно отсталыми людьми и их друзей. В отличие от «Ковчега», мы не живем вместе, но мы постоянно держим друг друга в поле внимания: встречаемся раз в 3-4 недели, проводим лагеря, праздники, паломничества, ходим друг к другу в гости. Сегодня есть 1612 общин в 81 стране мира.

У нас дома

Сейчас в России 12 общин «Веры и света», в каждой 20-30 человек. Когда община становится большой, когда нас больше тридцати, приходится делиться, чтобы можно было принимать новых людей и чтобы пространство встречи все же оставляло возможность личного общения, когда каждого знаешь по имени, знаешь, чем человек живет.

Конечно, они разные. Но есть главное родство: в центре внимания слабый человек. И оказывается, этот человек наделен даром создавать – если найдутся те, кто захочет просто быть с ним рядом – красивую среду человеческих отношений, теплую и безыскусную. Может быть, этот слабый человек не умеет говорить, но в его присутствии труднее притворяться, как ты привык в кругу «нормальных» людей. И на его сердечное приветствие тебе приходится отвечать по-настоящему сердечно, ты этой сердечности у него с удивлением учишься и видишь, как ты неуклюж, оказывается, в этом и как ему это легко. И ты видишь, что ему неважны твои достижения в жизни или их отсутствие, ему важен именно ты сам. Эти люди учат нас, друзей, жить не мелочно – рядом с таким человеком просто стыдно становится за то, что тебя вечно снедает.

Приведу один разговор. Лева из нашей общины спрашивает меня в одно прекрасное летнее утро (дело было в лагере):

– Как ты себя чувствуешь?

Я пожимаю плечами, отвлекаясь от несколько угрюмоватого настроения, и говорю, что вроде бы хорошо. Следующий вопрос:

– А как твое настроение?

Причин для плохого настроения в общем нет, и я опять говорю, что ничего, спасибо. И тут Лева задает третий вопрос:

– Что тебя угнетает?

Честно говоря, меня всегда что-нибудь да угнетает, но говорить об этом совершенно нелепо. Ну вот, я иногда себе напоминаю эти Левины вопросы и вспоминаю то солнечное утро на крылечке.

Наверное, если бы человеческое сообщество было другим, «Вера и свет» была бы не нужна. Или весь мир был бы столь же дружелюбным и нестрашным, как у нас в «Вере и свете». Чтобы понять, насколько мы пока что далеки от гармонии, достаточно проехаться с умственно отсталым человеком в троллейбусе – вам обоим дадут ощутить в полной мере, что вы «не такие». Хотя на моих глазах на протяжении этих двадцати лет все же что-то у нас меняется, что-то меняется.

Я помню свое изумление, когда впервые увидела и услышала Жана в доме культуры Владимира Ильича на Серпуховке в 1989 году. Он говорил поразительные, потрясающие вещи – а в зале нас сидело (я сосчитала) 11 человек. «Я только сею», – так он ответил на чей-то не помню какой вопрос.

Он говорил о Кресте и Воскресении. О пребывании у Креста. О пребывании рядом с болью другого, когда ты ничего не можешь изменить, а просто можешь быть рядом, не убегать. Не убегать и быть с тем, которого мир почитает ненужным и дает ему это понять. О ненормальности «нормального» мира, где все измеряется соревнованием и успехом. Он говорил, что умственно отсталые люди – наши учителя человечности.

Он рассказал такую историю. Во время паралимпийских игр один умственно отсталый человек, страстно мечтавший о золотой медали, бежал по беговой дорожке, – и вдруг тот, кто бежал рядом, споткнулся и упал. Что сделал бы нормальный спортсмен? Бежал бы себе дальше, возможно, радуясь тому, что его шансы быть первым возрастают. А этот поступил иначе. Он остановился. Подал упавшему руку, поднял его. И они прибежали к финишу рука в руке, вместе.

Поставили версты, пора начинать шествие. Пролог его: на балконе спектакль – картонная фигурка Жана Ванье в лодке с горящим фонарем. Он приглашает в лодку одинокого человека на острове, потом еще одного. А потом спускает фонарь на веревке прямо к нам. От него зажигает свою свечу кто-то из тех, кто воспринял этот огонь в 1989 году, несет дальше, к версте с табличкой «1990», зажигает свечи стоящих тех, кто вошел в движение в 1990 году. Когда зажигают твою свечу, называют тебя по имени. И ты идешь в этом нарастании света к следующим верстам, и называешь чье-то имя, и зажигаешь ему свечу...

Когда меня спрашивают, как я пришла в «Веру и свет», я говорю, что «Вера и свет» просто пришла ко мне домой.

После лета 1989 года, когда моя семья (муж, 7-летняя дочь и я) случайно оказались в польском лагере «Веры и света», к тому же там были лошади, иппотерапия – а до этого никогда особенно не соприкасались с умственно отсталыми людьми – мы вздыхали, рассказывая друзьям о необыкновенной райской атмосфере в этом содружестве прекрасных людей: нет, в нашей стране это невозможно.

Все же потихоньку что-то намечалось. Мы с одной девушкой из нашего прихода все торопили моего мужа: давай начинать общину, а он все говорил, что не готов, нужно почитать еще книжки Жана…

Мне очень дорого, что Жан Ванье успел повидаться с нашим священником.

Летом 1990 по дороге в Тэзе мы опять заезжали в польский веросветско-конный лагерь, и потом два дня провели у Жана в «Ковчеге» в Троли.

Последний раз мы видели нашего священника в воскресенье 2 сентября 1990 года. Он сказал: «Ну вот вы и вернулись, расскажете».

А следующее воскресенье было – 9 сентября.

Не дождавшись отца Александра на литургии, муж мой поехал в семью, где жил умственно отсталый человек Гриша – знакомиться. Этот день был назначен заранее. А когда он попал домой, позвонил кто-то из наших прихожан сказать, что наш отец убит нынче утром по дороге в храм.

Мы с дочкой были в Крыму и получили телеграмму с этим известием, прилетели 11 сентября прямо на отпевание.

Через несколько дней мы стояли у могилы отца Александра рядом с отцом Тома-Филиппом. Он попросил мою дочь поднять ему “petit fleur” с могилы отца, и она подала ему красную розу, и он спрятал ее на груди под плащом.

Гришу и его маму и бабушку Миша в тот день, когда пришел к ним знакомиться, позвал к нам в гости. Они пришли – кажется это было еще до 40-го дня о. А. Мы сидели на кухне и говорили и почему-то много смеялись, и я все посматривала на фотографию смеющегося отца Александра на подоконнике. Она так с тех пор у нас и стоит, с первых дней после его смерти. Смешно Гриша меня переназвал. Ему говорят: ну, скажи – как зовут тетю? О-о-… (подсказывают). Гриша быстро договаривает: «Ослик!»

Мы ничего им не говорили об отце Александре и о том, что с нами стряслась такая беда. Договорились о следующей встрече. Но когда они уже уходили, Гриша вдруг обернулся в дверях, внимательно на меня посмотрел и сказал: «Держись. Не скули».

Вот так началась наша община, и было нас семеро: Гриша с мамой Милой и бабушкой Марией Максимовной, Наташа Манзиенко из нашего храма и моя семья.

Мы собирались у нас дома. Стали появляться новые люди. Как они появлялись? Вот одна история. Было весеннее утро, у Гали Ждановой был день рождения. Ей было особенно грустно. Ее сын Сережа – это ее боль. Взрослый, почти не говорит. Всю жизнь живут вдвоем как зачумленные. Она купила букетик цветов. Проходя мимо церкви, увидела, что служба уже кончилась, но что-то там происходит. Вошла и увидела высокого человека (это был Жан Ванье), который говорил по-английски, и кто-то его переводил (это был мой муж), и вдруг она почувствовала, что каждое слово обращено прямо к ней, что это про нее, для нее, про то, что в ее жизни есть смысл и есть красота, и что ее сын – это сокровище. Она заплакала. И поняла, для кого купила эти цветы. Подошла и, отдавая букет, спросила через переводчика: Ну где же это есть, как это найти – то, о чем вы говорите? А Жан посоветовал ей взять у переводчика телефон и прийти к нам на встречу.

Так у нас появились Галя с Сережей. Настало лето 1991 года, и нас позвали в Польшу в лагерь «Веры и света». Я помню, как моя Катя идет по дороге рядом с Сережей: «Сережа, скажи “дом“!» – Сережа отворачивается, зажмуривается и выпаливает: ДОМ! Там были французы, поляки и мы. Мы умывались в горной речке, жили в хижине. Однажды утром, часов в 8, вошел Лукаш со словами: «Вы все спите, а Горбачев уже не президент!» Я подумала, зачем будить людей ради дурацкой шутки. А это был путч. И я помню, как умственно отсталая французская девушка вдруг нарисовала и протянула мне большую картину с земным шаром и с голубем, написав внизу детским почерком: «Pour les Russes». Мы ведь ничего ей не объясняли, но она сердцем почувствовала, что у нас что-то случилось. А Саша Рогинский сразу сориентировался и попросил политического убежища у нашей хозяйки, для верности добавив: «Я ведь и жениться могу – но не на вас, вы для меня староваты, а на вашей дочери».

Дорога в Небесный Иерусалим

С каждой верстой шествие нарастает, уже 2000 год… А у последней версты-2010 врата в Небесный Иерусалим. На баскетбольном поле вдали светится горний Иерусалим. Туда наш путь.

«Вера и свет» – это движение, путь. Мы проходим его вместе. Для нас всех это огромный дар, трудно объяснимый внешним. Как рассказать, что чувствуешь при омовении ног? А мы это переживаем порой, вспоминая Тайную Вечерю. Вот ты умываешь ноги тому, кто рядом, он возлагает тебе руки на голову и тебя благословляет. Мы входим в Священную историю вместе с нашими друзьями, которые лучше понимают не слова, а проживание эпизода, и это – важный совместный опыт.

Разговор – обязательная часть наших встреч, где учишься слышать другого.

И, конечно, праздник. Мы вместе празднуем жизнь.

Когда меня спрашивают – а как вы работаете с этими людьми? – приходится поправлять: это не работа. Это просто жизнь, отношения, совместное пешешествование от года к году. Ты тут не учишь, не лечишь, не решаешь соц.проблемы. Скорее можно сказать – учишься и исцеляешься. И я прекрасно сознаю, что это нужно – мне, и неловко, когда тебя выставляют героем. Но объяснить это почти невозможно.

У книжки, переведенной на русский язык как «Каждый человек – священная история» есть иной вариант названия: «Путешествие домой». Может быть, это прояснит – что дает человеку жизнь в общине «Веры и света». Ты пробираешься к тому настоящему человечку в себе, который завален всяким мусором «нормального мира», а «Вера и свет» – вызов этому «нормальному миру». Вызов серьезному миру, где выживают сильнейшие, – разглядеть личность в тех, кого почитают ненужностью, услышать весть, которую несет нам слабый человек.